Генрих Падва. Из-за постоянных драк меня даже не приняли в комсомол. Впрочем, я туда не очень и стремился

"Своим именем я обязан дедушке с маминой стороны", — делился Генрих Падва.

Старик настоял, чтобы внука назвали в честь любимого поэта — немца Генриха Гейне. В Советском Союзе такое имя встречалось редко. А в сочетании с двойным отчеством было уникальным даже в мире!

"Отца звали Эммануил Павел, — объяснял адвокат. — В еврейских семьях часто давали два имени: первое — для Бога, второе — для употребления внутри семьи. Но папе этого было мало. И в пору своей революционной юности он к фамилии Падва прибавил еще одну — Феофанов! К счастью, расстался с ней в тот же день, когда регистрировал меня в загсе. А отчество я сократил позже сам, устав от постоянной путаницы в документах".

«Но руки и ноги под колеса не попали!»

Генрих родился в Москве в феврале 1931 года. Отец был госслужащим, мать Ева Раппопорт — балериной и преподавательницей танцев.

"Мама и ее сестра Бэлла жили в одной комнате в коммуналке. Почти одновременно вышли замуж. Но у обоих мужей не было своего жилья. Пришлось построить перегородку, — рассказывал Генрих Павлович. — Две новые комнатки получились не равноценными: 15 и 12 метров. Мои родители оказались в меньшей. Наверное, потому что моя двоюродная сестра Алла появилась на свет на 10 месяцев раньше меня. Удивительно, но мы, дети, тесноты не замечали. Детство я помню как очень счастливое время, полное любви. Кроме родственников и соседей с нами жили еще и няни, которых воспринимали как членов семьи. Мой отец служил в Главном управлении Северного морского пути. По тем временам получал довольно хорошую зарплату. Но питались мы все равно скромно: щи или борщ на первое, котлеты на второе. Папа изо дня в день завтракал жареной картошкой и домашней простоквашей. «Гвоздем» любого большого праздничного обеда были сосиски и бутылка лимонада «Дюшес».

Когда началась Великая Отечественная война, сестры Раппопорт с детьми эвакуировались в Куйбышев, теперь это Самара. Там с 10-летним сыном Евы произошел страшный случай.

"В детстве я ездил в трамвае только на подножках. И однажды сорвался под колеса едущего вагона! — шокировал Генрих Падва. — На мое великое счастье, они тогда были защищены какими-то специальными деревянными решетками. Меня ударило об эти рейки, закрутило… Но руки и ноги под колеса не попали! Я вскочил, отряхнулся, был в диком испуге. И только дома обнаружил, что вся спина нового роскошного зимнего пальто разорвана. Скандал был огромный!"

«Вот твой первый гонорар!»

Будущий адвокат вообще рос… хулиганом!

"С удовольствием играл в школьной постановке «Тимур и его команда» Мишку Квакина! И все вокруг говорили, что изображаю самого себя, — усмехался Генрих Падва. — Из-за по стоянных драк меня даже не приняли в комсомол. Впрочем, я туда не очень и стремился".

После школы юноша не прошел по конкурсу в Московский юридический институт. Но полученные на вступительных экзаменах баллы позволили поступить в аналогичный вуз в Минске, там был недобор.

"В столице Белорусской ССР я превратился в другого человека, — продолжал адвокат. — Стал-таки комсомольцем и активным общественником. Увлекся бегом и настольным теннисом, получал разряды. А когда сдал на пятерки вторую сессию, меня перевели в Москву".

Еще до окончания института парень «провернул» первое «дело», сумев помочь мужу своей тети Бэллы — кинооператору Дмитрию Егорову.

"В самом начале войны дядю Митю арестовали по обвинению в распространении пораженческих взглядов, — вздыхал заслуженный юрист России. — Нервный, эмоциональный, верующий человек был глубоко потрясен трагическими событиями. В итоге признали невменяемым — отправили на лечение в спецбольницу закрытого типа при органах госбезопасности. После войны сочли выздоровевшим, выпустили на свободу, однако лишили права проживания в Москве, выселив на 101-й километр. И вот я написал огромную бумагу: мол, как же так, разве в подобном случае допустимы поражения в правах?! Жалоба возымела действие — Егорова вернули домой, к семье. Дядька подарил мне кожаный портфель, тогда еще редкость, со словами: «Вот твой первый гонорар!» Этот случай еще больше утвердил меня в решении стать адвокатом".

«Ничто не предвещало трагедии»

А в начале 50-х в семье перспективного студента случилось большое горе.

"Мама легла в больницу всего лишь удалить полип в желудке. Оперировал какой-то знаменитый профессор-хирург. Ничто не предвещало трагедии. Однако на второй день после операции состояние стало ухудшаться. Лечащий врач по секрету сказал, что надо потребовать сделать лапаротомию. То есть вскрыть снова полость живота, чтобы выяснить и устранить причину. Но папе уговорить на это профессора не удалось. И мама умерла, — сокрушался Генрих Павлович. — Мы были там в ее последние минуты. Я не мог ни говорить, ни плакать. На следующий день после похорон случайно увидел дома мамины очки, взял их в руки и вдруг завыл, упав ничком на тахту… А отец вскоре привел в дом женщину, с которой у него еще при жизни матери возник роман. Я примириться с этим не смог и после учебы уехал в Калининскую, ныне Тверскую, область".