Станислав Ростоцкий. По мне танк проехал. Нога разворочена, рука оторвана. Я умирал…

Писатель Борис Васильев (†88) ворчал: — Стас — профессионал, но порой крайне сентиментален. А моя история — не душещипательная, а жестокая! И все же пришлось смириться, как Ростоцкий ее снял. Он говорил: «Боря, прости... Не мог иначе! Знаешь, я монтирую, а слезы льются...» Потому что видел войну сам. И она чуть не утащила на тот свет. — По мне танк проехал, — пояснял Станислав Ростоцкий (†79). — Нога разворочена, рука оторвана. Я умирал... Спасли незнакомый солдат и медсестра Аня Чегунова. Ей режиссер потом посвятил фильм «...А зори здесь тихие».

Из-за болезни позвоночника юношу в первые месяцы войны не призывали. — Я эвакуировался с родителями в Казань, они из Рыбинска Ярославской области, а я из Москвы, где учился в Институте философии и литературы, — вспоминал Ста-ни-слав Иосифович. — Работал фотокорреспондентом в «Пионерской правде». И все думал: «Как же я другим о войне расскажу, если сам в ней не участвую?» Но в тяжелом 42-м году и Ростоцкому пришла повестка. — В марте, за месяц до моего 22-летия, — вспоминал заслуженный артист СССР. Второкурсника отправили рядовым в 46-ю запасную стрелковую бригаду возле станции Сурок в Марийской АССР. — Недалеко от Йошкар-Олы, в тайге, — продолжал мастер. — Там новобранцев обучали месяца два — и на фронт! Попал я в ужасное место. В землянке на 100 человек жили 300! Стекол не было, а мороз доходил до минус 20 градусов! Вшей полчища! Есть не давали вообще! Потом выяснилось почему. Однажды ночью появились люди в кожаных тужурках и с маузерами. Все начальство лагеря было выведено строем перед линейкой из нас, солдатиков, и всех: писарей, завхозов, начальников штабов и так далее — прямо на наших глазах расстреляли! Потому что все, что полагалось нам, эти гады сжирали! Воровали и продавали! Стас рвался на фронт. Но в штабе узнали, что парень хорошо снимает, и назначили полковым фотографом. Рапорты с просьбой отправить на передовую начальство игнорировало. Ростоцкий... несколько раз сбегал! Его ловили! — По закону должны были расстрелять, — вздыхал Станислав Иосифович. — Однако давали по 10 суток ареста. Но в сентябре 43-го попытка увенчалась успехом. Юноша приехал в Москву за фотоматериалами и столкнулся с другом, который был откомандирован на машине с передовой на сутки по делам. — И я умотал с ним на фронт, — усмехался Ростоцкий. — Так и попал на Вязьму. А там Стаса... арестовали! И на этот раз за побег из своей части перед рядовым действительно замаячил расстрел. — Но начальник СМЕРШа, полковник, не помню его фамилию, сказал: «Ребята, вы с ума сошли?! Он куда сбежал-то?! Он из вашей ЦЕНЗУРА* части, где спокойно мог жить и в ус не дуть, сбежал на фронт! Да вы этому парню благодарность объявите!» — улыбался режиссер. Беглец попал в Шестой гвардейский кавалерийский корпус. И воевал, и был фотокорреспондентом. В феврале 44-го под горо-дом Дубно Ровенской области Украины шли тяжелые бои. Кто-то по-за-ди Стаса, снимающего наступление, вдруг крикнул: — Танки! Ростоцкий развернулся, выхватил зажигательную гранату, метнул, ринулся из окопа и... — Что-то крепко схватило меня за пятку и потащило назад, — делился мэтр. — Навалилось на меня, сжало так, что не двинуться, обдало жаром и запахом бензина и жженого металла. «Тигр» еще и «поерзал» на месте. Чтобы раздавить солдата наверняка! — Раскатал, — досадовал Станислав Иосифович. — Не полностью. Потому что нижняя часть тела провалилась в окоп. Но ногу разрушило, раздавило грудную клетку и руку оторвало — она держалась только на коже. Да еще и в лоб осколок прилетел. Стаса подхватил фельд-шер части по фамилии Аронов, дотащил и погрузил на санитарную бричку. Но медобоз с ранеными под шквальным огнем забрел в болото. Кто-то выбрался сам, кого-то вытащили. А Ростоцкий лежал в жиже, не двигаясь. И его сочли мертвым. — Провалялся больше суток, — вздыхал режиссер. Потом начал стонать. И вдруг услышал: — Сейчас вытащу. Незнакомец привязал беднягу вожжами за шинель и поволок по земле. Тащил долго. И чаще — на своей спине. Сильно ругался, но продолжал нести. Стас стонал: «Брось ты меня». — «Иди ЦЕНЗУРА*! — следовал ответ. — Я — человек, а не погань фашистская!» И продолжал нести. Пока не встретил 19-летнюю медсестру Аню Чегунову. Она сделала бойцу перевязку и уколы и поволокла дальше. А потом многие километры везла тяжелораненого в госпиталь в дощатом кузове грузовика. Согревала, сняв свою шинель и укутав беднягу. Поддерживала, чтобы не колотился об пол и стенки...

Станислав прошел три госпиталя. Грудную клетку выправили, руку спасли. А вот левую ногу ниже колена ампутировали из-за гангрены. Всю оставшуюся жизнь режиссер носил протез.

В августе 44-го Ростоцкого комиссовали. А в сентябре фронтовик поступил во ВГИК. Мастер снял много прекрасных фильмов: «Дело было в Пенькове», «Доживем до понедельника», «И на камнях растут деревья» и другие. Но самым любимым народом стал «...А зори здесь тихие».

Одноименная повесть Бориса Васильева была опубликована в журнале «Юность» в 1969 году. — Я буду это снимать, — сказал Ростоцкий жене, 41-летней Нине Меньшиковой. — В память о всех женщинах и девчонках, ушедших на фронт. В благодарность им. И в первую очередь — Ане. Фильм произвел фурор. Медсестра Чегунова тогда уже была Бекетовой. — Прошла всю войну, вышла замуж, родила двух детей. Но фронтовые годы сказались на здоровье — Анна ослепла от рака мозга. Я сидел рядом и рассказывал все, что происходило на экране. Она слушала фильм, меня и плакала...