«Мать умерла при родах»: как дети Соньки Золотой Ручки отрекались от своей фамилии
Легендарная воровка не смогла быть нежной матерью.
Представьте: вы выходите на сцену, зал рукоплещет, имя гремит. А в кулисах шепотом передают: «Её мать — та самая Сонька». И аплодисменты резко стихают. Примерно так жили дочери легендарной воровки. Им досталось всё: талант, красота, артистизм. И проклятие — быть «дочками той самой».
Первая жертва
В 1865 году у 16-летней Сони Шейндлии Соломониак (тогда ещё не Золотой Ручки, а просто перепуганной девочки) родилась дочь. Муж Исаак Розенбад, варшавский бакалейщик, был хорошим человеком. Скучным до зубного скрежета. Сонька продержалась в браке недолго.
Однажды она вышла за хлебом — и не вернулась. С собой прихватила не только ювелирку мужа, но и дочку, кажется, даже не поцеловала на прощание. Сура-Ривка осталась с отцом. А Сонька отправилась покорять преступный мир.
Дочь? Какая дочь? В досье полиции, в легендах, в переписке с любовниками — ни слова о старшей. Даже когда спустя десятилетия на каторге журналист Дорошевич спросит у стареющей Соньки о детях, она вспомнит только двух младших. Будто Суры-Ривки никогда не существовало. Что с ней стало — неизвестно. Тишина. Пустота. Самая страшная кара, которую мать может наложить на ребёнка.
Актрисы с двойным дном
Следующая глава — брак с шулером Михаилом Блювштейном. Тоже авантюрист, тоже без царя в голове. Две девочки — Табба и Михелина — родились в этом бесконечном карточном переполохе. И почти сразу оказались в приюте. Мать — в бегах, отец — то ли в тюрьме, то ли за картами.
Но тут сработало странное правило: дети преступников часто становятся либо полицейскими, либо артистами. Блювштейн-старшие выбрали второе. Табба взяла псевдоним «Бессмертная» и покорила оперетту. Голос — лирико-колоратурное сопрано, ноги — от ушей, улыбка — миллион. Младшая Михелина пошла по её стопам. Сёстры гастролировали по всей империи, мужики дарили цветы и бриллианты. Жизнь, казалось, наладилась.
Но мать, даже отсутствуя, учила их главному — игре. Не только на сцене.
Однажды в Екатеринославе (сегодня — Днепр) случился спектакль, который не значился в театральной афише. Местный ювелир Фриц фон Дорн пригласил двух прекрасных актрис в свой магазин — примерить украшения. Девушки кружились перед зеркалами, примеряли серьги, браслеты, колье. Глаза блестели. Пальцы порхали. А когда сёстры откланялись и уехали, хозяин обнаружил, что часть камней… растворилась.
Полиция чесала затылки: свидетели клялись, что актрисы ничего не брали, всё видели. Но самые дорогие камешки как сквозь землю провалились. Обыскали — не нашли. Дело закрыли. Сонька, если она узнала об этом, наверное, смеялась.
Сын, которого не было
Есть тёмная легенда: у Соньки был ещё и сын. Мордох Блювштейн, он же Иосиф Дельфинов, он же «Бронзовая Рука». Орудовал в Одессе, промышлял налётами. Звучит красиво — два «металлических» прозвища в семье, мать и сын. Но историки скребут по сусекам и находят только одно: сама Сонька о нём ни разу не обмолвилась.
Ни в одном из десятков допросов, ни в минуты откровений. В хронологию он не вписывается — слишком стар для её второго замужества, слишком млад для первого. Скорее всего, это выдумка журналистов, которым хотелось ещё одного скелета в шкафу «королевы воров».
Финал на Сахалине
К концу жизни, на каторге, Сонька вдруг начала говорить о дочерях. «Повидать бы их, — шептала она журналисту Дорошевичу. — Я не знаю, живы ли они…» Она писала им письма. Много писем. Почтальоны исправно носили конверты в адрес «Таббе Блювштейн» и «Михелине Блювштейн». И почтальоны же, наверное, видели, как дежурная фраза «Адресат выбыл» возвращалась обратно на Сахалин.
Обе дочери были живы. Обе блистали на сцене. Обе сменили фамилии, переехали, вышли замуж. И ни одна не приехала. Даже на похороны.
Так что самый точный портрет Соньки как матери нарисовал даже не следователь и не мемуарист, а её старшая дочь, которую она вычеркнула. Дожив до глубокой старости и случайно узнав, что её бросили на произвол судьбы, та произнесла фразу, которую историки записали с чьих-то слов. Мол, мать моя умерла при родах. И это была правда. Просто не физическая.